Виктор Пелевин - t
«Здание было красивым и странным: оно напоминало не то жилище эльфов, не то замок рыцарей-монахов. Белые шпили, стрельчатые окна, легкие мраморные беседки, поднимавшиеся из причудливо остриженных кустов парка - все это казалось нереальным на сквозном российском просторе, среди серых изб, косых заборов и торчащих по огородам пугал, похожих на кресты с останками еще при Риме распятых рабов.»
«Свод ровных перистых облаков казался крышей, превратившей пространство между землей и небом в огромный открытый павильон - прохладный летний театр, в котором играет все живое. Было тихо, только откуда-то издалека доносился шум уходящего поезда, и еще слышался мерный плеск воды, словно кто-то через равные интервалы времени кидал в воду пригоршни камней.»
“Небо редко бывает таким высоким, - подумал он, щурясь. - В ясные дни у него вообще нет высоты - только синева. Нужны облака, чтобы оно стало высоким или низким. Вот так и человеческая душа - она не бывает высокой или низкой сама по себе, все зависит исключительно от намерений и мыслей, которые ее заполняют в настоящий момент… Память, личность - это все тоже как облака…”
«Зарево пожара осталось позади; вокруг сомкнулась холодная тьма, и вскоре Т. стало казаться, что он не человек, а заблудившийся зверь, крадущийся сквозь ночь - доказательством были его нагота и одиночество.»
“Это впечатляет, - подумал Т. - До чего, однако, точный психологический расчет: сразу понимаешь, что такому ничего не стоит убить человека. Ясно по тому, как пошло он себя изуродовал. Ведь из презрения к собственной жизни всегда следует презрение к чужой…”
«У него было мясистое округлое лицо, на котором застыло выражение несколько напряженного ожидания - словно он только что перестал икать и теперь ждал, не возникнет ли икота снова.»
«- Существование, сударь мой, это не выстрел из пушки. С чего вы взяли, что у него есть цель?»
«Такой, понимаешь, джигит с дипломом “мастер оф бизнес администрейшн”, которого пять лет учили отжимать бабло из всего, что видит глаз и слышит ухо. Эффективный управленец типа.»
«Главный у силовых теперь стал генерал Шмыга. Жуткий человек, его реально все боятся. Монстр. Каждое воскресенье летает на Эльбрус - охотится с вертолета на снежного леопарда. Охрана ставит на склон “макбук эйр” с мак ос десять-шесть, а он его из снайперской винтовки коцает. И ни одна зеленая шавка гавкнуть не может.»
“Отчего так дешева стала жизнь? - подумал Достоевский. - Да оттого, что дешева смерть. Раньше в битве умирало двадцать тысяч человек - и про нее помнили веками, потому что каждого из этих двадцати тысяч кому-то надо было лично зарезать. Выпустить кишки недрогнувшей рукой. Одной битвой насыщалась огромная армия бесов, живущих в человеческом уме. А теперь, чтобы погубить двадцать тысяч, достаточно нажать кнопку. Для демонического пиршества мало…”
«- Свобода воли? - хмыкнул Ариэль. - Да бросьте. Это такая же тупая церковная догма, как то, что Солнце - центр вселенной. Свободы воли нет ни у кого, наука это тихо и незаметно доказала.»
«Ну а если мне захотелось взять кредит под двенадцать процентов годовых и купить на него восьмую “Мазду”, чтобы стоять потом в вонючей пробке и глядеть на щит с рекламой девятой “Мазды”, это разве моя прихоть?»
«- Вам удалось выяснить, что это за тайное общество?
Гороховый господин брезгливо улыбнулся и молвил:
- Содомиты-с.
- Почему вы так полагаете?
Гороховый пожал плечами.
- Да по опыту знаю, что за тайными обществами не стоит обыкновенно никакой другой тайны, кроме этой. Зачем им иначе тихариться?»
«С крыши олсуфьевского дома Петербург выглядел безотрадно. Серая траншея близкой реки, государственные сиськи куполов, скаты крыш, подобные ступеням ведущей на эшафот лестницы - поражало число человеческих судеб, вовлеченных в работу этого огромного бессмысленного механизма.»
“Города похожи на часы, - думал Т., - только они не измеряют время, а вырабатывают. И каждый большой город производит свое особое время, которое знают лишь те, кто в нем живет. По утрам люди, как шестеренки, приходят в зацепление и тащат друг друга из своих норок, и каждая шестеренка крутится на своем месте до полного износа, свято веря, что движется таким образом к счастью. Никто не знает, кто заводит пружину. Но когда она ломается, город сразу превращается в руины, и поглазеть на них приезжают люди, живущие совсем по другим часам. Время Афин, время Рима - где оно? А Петербург еще тикает - шесть утра…”
“Людям говорят, что они страдают, поскольку грешат. А на деле их учат грешить, чтобы оправдать их страдание. Заставляют жить по-скотски, чтобы и забить их можно было как скот. Сколько бедняг в России запивает сейчас водочкой преступление, совершенное ради колбасы. Бараны на мясобойне, которые еще не поняли, что их ждет…”
«Она глядела на него все откровеннее, с той лукавой и неизъяснимой тысячелетней загадкой в глазах, у которой, по меткому наблюдению Ницше, нет на земле иной разгадки, кроме будущей беременности.»
«- Так что же, Соловьев отвергал тибетский буддизм?
- Наоборот, - ответил Джамбон, - он предсказал тибетскому буддизму самое широкое распространение, потому что эта система взглядов уже через два сеанса дает возможность любому конторскому служащему называть всех остальных людей клоунами.»